?

Log in

No account? Create an account
Устав от самосозданной суеты, не зная ни добра, ни горя, ни милосердия, я, великий игрок, сижу на ступенях у вершины горы. И густая черная борода шелестит об одежду, когда я наклоняю голову. Слева от меня, серебрится лунь, справа грозится дождик. Ни один патриарх этого мира и ни один беглец не доходят сюда. Сюда преплывают тихие и одинокие сердца, безразличные и простые в свем отчаянии.
Мозес приходит к ним, как любовь, а я как лучь охлаждающего альфа-излучения, той фазы на которой непоправимо крышатся зубы...
О Аллах, ты непоправим, да святятся дела твои во веки веков. Иду по узкой тропе вечной мерзлоты к мерзлоте вечности и пусть будет мой путь таким какой он есть.

Не брит семь лет, но когда-нибудь время придет
У устричной раковины кран сорвет
Не надежный день для принятия внутрь
Пара южных окраин из штуцера в руль
Измените послание своего я
На поправку на ветер

Из билетной кассы торчит билетик
У хозяина дети-есть-дети
Вот такая вот я неприметная...
(без примет)
Затеряюсь в лучах заходящего
( лета)
Нет ничего настоящего, но
Не отправить же вам всё это
Не забанить, и каждый скелет в шкаф
Не загнать, не зажать между трасс не спрятать
Не прикончить запиской пустой беспечной
А когда не надо напоминать вечно
Бессеребренникам бессердечно
До гомункула как до плеч твоих
От взгляда вся в течь и в печь многих..
Двуногих, на одной дороге
А всё равно каждый сам по себе и только
А все равно кто судит строго,
Не себя ли только видит
Не взорвется, не обидит,
Уйдет
Всё
Тебя
Переживёт
Нападенье его, пройдет
И отпустит, в снег.


Я так когда-то любил бег,
А теперь ни дня, ни ночи нет
Чтобы бег не любил меня до слез
До красных глаз и искр
Сверкал на каждый новый раз
Как первый класс, или
Бросал лежать
Страдая томно в немоте
Зажатым в адской духоте
Ну же спасай быстрее нас
Впадая в транс, он пел
А я смеялся не с него
И было болше ничего
А он еще хотел, опять
Не проиграл - не потерать
Я сплю - а он ложится спать,
Хотя ему пора вставать
Вчера он был вперед меня
Прохожим вида а-ля бест
Вчера я ждал
И смерть пришла
Вчера на перст пришелся перст
Сошлось не сложное с простым
Он был до боли холостым,
Моим знакомым

А вы, прижатые гвоздём -
О вас симпатия иная,
Споет протяжные хоралы
Изрыгая
И споров будет ни о чём
Изо дня в день, в прочем,
Не меньше,
Зачем и мне искать поддержки
У списанных и в сургучём
Проклеенных потрескивать лучем
Накатанную же, мне не разделать
Не внутре-мышечно, не скуки ради
Так что берите-ка тетради
И уши режьте краем их
Пока не вскроют
Истин всех своих все бл.ди

РІЧКА?

Живопис. Батьківський кабінет, заглиблення в емоційний стан через його побут, усвідоблення особистості у дрібницях, робоче крісло - все що є на відстані руки, жахи і помисли, необхідність, мистецтво....
На полотні маслом змальована річка, степове довкілля опрацоване руками охайно, з уважністю до дрібниць, але без напрацьованої за довге життя майстерності, якої мій дід мати не міг попри тяжкі обставини. Погляд на природу, наче з околиць селища, людини, що звикла до грубого натуралізму, але споглядає себе і світ в собі.

Картина, наче складна структура образів перенесених зі свідомості. А де та свідомість? Вона вже давно не існує. Хіба що як абстрактне враження на полотні - фото внутрішнього я, миттєве фото. Ми споглядаємо частину свідомості, яка вже не існує, окрім як в дрібницях, таких ось частках, але й наче, ніколи й не існувала. А ми? Питання про себе: ми змінюємось в часі, тобто частково припиняємо існувати, і помираємо, коли спиняємося, коли зникає жага до наповнення новим змістом уявної порожнечі. Уявлення порожнечі - це створення простору для тимчасових речей, поєднанням яких і є наша свідомість. Озирнись навколо - побачиш тільки зміни.

Ми прагнемо до виразу цього поєднання у будь-яких діях, і сум щодо смерті є сумом щодо неостаточності нашого самовираження, виникаючої внаслідок руху вперед.
Ми невільники поля складеного з наших кроків, хоча кожен крок сам по собі не існує. Існує тільки земля, яку неможливо побачити під крокуючим натовпом, але можна пізнати її як форму дивлячись на те, якими хвилями вона відібражається над натовпом, на поверхні з його плечей та голов. Вони посуті Земля. Якщо відволікає колір, дивись не на колір.

Складена структура на полотні - зелена річка в полі, згадка про дідуся - і ось що маємо: свідомість його, як та річка, наче існує сама в собі, а по суті є збігом обставин. Річку створюють береги, зайва волога, що збігає з полів, просичується джерелами, сходить дощами. Тверда порода залишається, інша виноситься, створюючи мілину: дерева, птахи, вогкі квітки, рясна осика - річки не існує завжди. Не втримати разом те, що змінюється і тому воно існує лише одну уявну мить, коли виникає Щось. Це річка, і свідомість, і життя, і розум, і людина. Миттєве фото.

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
Знову бути. Тисячі фото накладаються одне на одне, цей рух=муві, кіно з одного кадру лише, але і він - не існує поза скарбницею минулого часу. То є важка текучість, або легка змінюваність, коли ти усвідомлюєш, що немає, не може бути точки зору з-якої-все-це усвідомлюється; коли усвідомлюється ЩОСЬ, на це звертається увага, яка завжди має напрям. А легкість не може собі дозволити таке утримання, вона нестримно тече. Анічча, аніччя...

Челядь. Ч1. Гл.1

Что может вызвать такой истеричный смех, быть может, бесконечный секс? Где в это время находится ваша протестантская этика, или любая другая этика, удерживающая в узде всё что без причины материализуется. На фоне горного пейзажа, в лучах, закатывающих поезд и солнце за горизонт звучит этот вопль. И я тарахтел вместе с этим всем звучанием от богемной жизни куда-то вниз земли, куда стекают реки и куда мы слились липкие и потные в панамах, обложенные вещами как черепахи.
Пот пах, пах прел, жизнь становилась лучше, потому что жить становилось труднее. Угол между моей полкой и полкой напротив менялся, то прижимая нас, то растягивая купе, как меха баяна и дробя пустоту пространства между двумя укуренными бродягами. Блаженные люди мечтали поговорить с нами, предлагая чай, но так пристально я еще никогда ничему не улыбался, как этой чашке чая в душном вагоне и ересь всех разговоров, их синтетика, растворялись в ней не доходя до ушей. Вокруг все скрипели о неважном, пытаясь выловить все эти темы, где нет личного и Балу, Скат и Пьер поочередно вовлекались в игру, а я даже не пытался. Мой ум разнуздался и слушал казачьи песни спетые кода-то Росенваумом, по внутреннему радио и как-будто созданные для него: в этот момент он именно делал паузу, чтобы не перекрикивать стук колёс, поправляя папаху, глотал чай в кабине у машиниста и пел дальше. От его гнилых зубов прямо в мозг шел неприятный аромат и больше я не буду придерживаться этой линии, а вспомню лучше масала-чай и весёлых индейцев, поющих махамантру, всё там же, куда мы в итоге слились, закатив на перон железную гриву поезда-133N.
И вот верняк, изначально нас прессануло дневное пекло, и из всех решений, самые абсурдные казались лучшими. Поэтому в слезах и в смехе мы обращались к людям, жаждущим духовных демонстраций и карнавальных шествий, в чем творческий путь виделся им наиболее выразительно. Они принимали практику веры и верили в успех своей практики по расписанию, как в трехразовое питание, измеряя затем свои животы, ступали восвояси на берега клеточно-офисной жизни.
Этот поток, неиссекая проносился мимо нас и сквозь, задувал в эпицентр и сбрасывал куда-то к краю, где отрадные знаменосцы латали свои стяги и делились не распроданными ништяками.
Но там звучала музыка, так подражая шаманским ритмам, что хотелось верить, будто фаер-шоу творят огнедышащие бесы и лотосы цветут в росах у ног просветлённых, и крымский вечер всё-таки примет нас переждать кали-югу, а не обернется ментовским шмоном во время трансового сета. Поэтому Балу, Пьер и я пропускали другие шансы, оставаясь в декорациях Сказки, цепляясь за обветшалые идеи и людей, часть из которых даже не пыталась скрывать, что всеръез высчитывает звезды, чтобы стать однажды под своей счастливой.
Изначально потеть никто не собирался, но наша группа практикующих свалила еще в самую рань, так что наше передвижение к месту стоянки стало делом рук самих утопающих. Замеченные мною Добер и Жанна тоже рассеялись в толпе. Жанну я знал давно, целых два с половиной месяца назад, при схожих обстоятельствах она отлично справлялась со стряпней и улавливала всё резко и точно, на уровне каких-то чувственных, южных вибраций, грубых и тонких одновременно. Но воспринимать её можно только в тандеме с Балу и всем благостным содружеством. Они безусловно, считались туземцами, землекопами нового счастья на этом полуострове. К примеру, Добер брил головы и бороды в городке неподалеку, напевал мантры, крутясь вокруг отороченного сукном клиента как рыжеволосый друид в шароварах, снятых со сказочного звездочета. Брадобреем он был славным, хотя на Сказке держал антикварную лавку и чайную, куда часто вламывались пообедать наши "эН-эМовцы", опухшие от марсианского зноя:
"Зайди к нему, принять отвар быстрей, побрей виски и стань добрей приняв отравы сей, на виски карму обменяй, в хенгдрам его играй, где поворот Большой тропы, в вигваме Доброты."
Среди прочих, были здесь быстро окопавшиеся туземные приживалы, с корнями из Большой Земли, нашедшие здесь свой нехитрый промысел, как тренер Балу, ныряющий с аквалангом под скалы или скользящий по склонам гор, как Андрей Лю, чайный и травяной мастер, как Татья-Намасте с поющими чашами и пень знает кто еще, тусующий вокруг культовой личности шамана Оржика, продавая респектующим амулеты и бубны...


Лагерь НМ не стоял, а буквально скользил по равнине, объединяющей дюжину холмов и кустиков разбросанных по побережью, как выразился Саня-Шабат, сам себя восхваляя за точность, на высоте 300 метров над морем. Лагерь висел на склоне холма, соскальзывая с него краями, так что повесится рядом еще одному шатру было невозможно. Нужно было как-то вписаться в пейзаж, и мы вписались, вернее скатившийся откуда-то сверху Саня, спрутом огибающий окраины лагерей, и знающий об этих самых лагерях, видимо не понаслышке, оформил нам местечко под сенью дубов прямо на вилке въездной дороги, что "непременно сулило барыши, в натуре!" и избавляло остальных корешей от наших претензий на землю в лагере. Полянка наша была "занята ваще-то, но для тех кто не в теме" поэтому Саня добросовестно набросал схему отчуждения частной собственности в нашу сторону под лозунгом "морознемся, чуть сдвинемся, а потом назад" по степному праву, как в свое время делали вандалы и гунны отжимая у Рима провинции. Разумеется, стратегия и тактика римских полководцев была усвоена Шабатом не на институтской скамье, а непосредственно на передовой. Он сочетал в себе невозможное - грубое, страшное и "братан, нет моей душе спокойствия, пока я вижу страдание" и "они, в натуре, духовно нищие люди" как буддист, стоящий у братвы в авторитете, вещал нам разное, переключаясь с духовных высот на самый житейский низ легко аж до стрёма. Чеканил речи в собственном стиле, изнуряя нашу логику и чувство юмора. Саня задал первому суетливому дню особенное настроение, не самое позитивное, но уникальное.

Это своя биржа, на которой тоже есть котировки, индексы, где под песнь экспертов с бубнами у большого пламени суетится стая.

Посвящение

При мысли о вхождении в круг избранных уставшее сознание выполняет примерку этого факта на себя, но если устоять от соблазна и прикинуть, то все остальные - не выделенные, незначительные, как церебральные паралитики в мире суперсолдат.
Поэтому посвящение это всегда принятие, разрушение рамок между личным и входящим.
Вернемся в текущий момент, где извлечение и принятие всего входящего очень конкретно, по крайней мере появляется высокая степень значимости: диполь учитель-ученик, автор-читатель, и все прочие связи с возвышением гуру либо самого диалога в любой форме. Мы принимаем лишь ограниченное число гуру, что и приводит к возникновению отдельного понятия, целой отдельной области для обдумывания и "духовной жизни", оккультизма и шаманизма, сект и паломничества. Мир распыляется на клубы по интересам, на пересекающиеся сообщества сопряженных между собой посвященных, если расставить акценты. Сейчас в этих акцентах заключается наше взаимодействие с миром, по скольку все средства коммуникации очень конкретны. Выбор тоже. Возникает извечный философский вопрос о природе знания - если выбор ясен, то как может появится что-либо новое, кроме априорного знания?
Среди житейской суеты и обывательства мы не допускаем откровения, которое снисходит случайно и гуру наших дней мы предпочитаем видеть ясно, что противоречит и первому, и второму. Другими словами, нам предпочтительнее ситуация соответствующая нашему состоянию, а не принятие новой случайной ситуации, влияющей на наше сознание, как если бы мы слушали и переживали любую музыку, а не выбирали её под настроение.
Можно выбрать среду, направлять свою жизнь, но нельзя выбрать момент для гуру, для принятия новой информации, иначе выбор будет циклично ограничен только нашим мышлением. Любые писания могут возыметь действие, не прогнозированное, меняющее суть всех вещей, сдвигающее с мертвой точки все представления. И этот сдвиг должен идти постоянно, главное не ограничивать свой собственный доступ к частям и граням всего сущего, к уникальным творцам, в образе посвященном нашему коих на данный момент около 7 080 000 000 и во всех других многообразиях, выраженных и не выраженных.
Разочарование. Набор из множества неизвестных - шизофрения. Не могу не поставить это вопрос: если закон превращаетя в формальность, какой результат мы получаем играя по этим правилам? Надпись на дверях в метро превращается в набор смутно набрызганных иероглифов, тот кто не знает зачем она здесь никода не догадается о содержании - вот лицо нашего порядка - выполнить "на отЪбись". Два пунктира вместо У, карявая палка и запятая вместо Я. Главное вписаться в условности. Ни слова о долге.
Наш друг, Александр, унылый персонаж с окраин с простыми амбициями, мыслит независимо. Дадим ему шанс перешагнуть баръер за который никогда не перейти половине TV-аудитории, уровень при котором восприятие ограничено и неадекватно. Эволюция зомбоящика [в рыночных условиях] привела к тому, что в этот текущий и плоский кал нельзя вдумываться. Но они рассчитывают на тебя. Растущие рейтинги теле-скандалов, слабая психика+внушаемое подсознание: половина постепенно превращается в выполняющих команды неандертальцев, перестающих оценивать собственные действия.
Страх - это иллюзия, но мы испытываем тревогу из-за отупления тех, кто отвечает за наш комфорт и безопасность, будь-то работник метро или мент, или сантехник - их деградация подвергает наши жизни опасности. Потому что воспитание детей не есть воспитанием людей, у которых труд сначала создает пользу и лишь затем, возможность.
Иначе, слепая ответственность заменит адекватность и понимание последствий, назовите проще... это здравомыслие. Оно опирается на систему, конкретные и общие цели. Сейчас невидимая рука государства кормит каждую клетку отдельно, не подкармливая стимулы для своего роста и благополучия, получая раздробленность, шизофрению рабочего класса. И близок час массовой вакханалии.
Простой народ снова превращается в тёмных холопов, как в царской России, с её обилием храмов, но без повсемесного общего образования; сейчас же в образовании нет стимулов.
Кульминационный момент застанет нас врасплох как и должно ему быть ради собственной необратимости. Мы ли не понимаем что имеется ввиду? Да, не понимаем, ведь таковой час еще не наступил [повсеместно] и лишь выборочно огорчает нас культурным разложением. И панки здесь абсолютно не причем... просто каждый слепой крот роет нору в свою сторону.

Двери

У дома на рисунке был квадрат и треугольник и чего-то сильно не хватало. Не хватало, примитивно, входа. Даже если западня, где только и есть, что вход, всё равно, только так это имеет смысл. Поэтому появляется дверь и если идти дальше, то снова нужны двери. Чтобы зайти к тебе, я открывал часто пять дверей, и по-дружески, иногда шестую - длинную как стена.
Всё это символично, во сне можно вечно открывать двери,точно уходя и лишь пытаясь придти, но не здесь и не сейчас. Сложность, когда все двери меняются: за каждой следующей идет новая - почти невозможна. Рано или поздно вернешься, потому что двери не делят, а объединяют.

Ты ли

Просто взяли и набросились, кружась в вихре, уносили меня прочь, пытаясь разорвать на части.
А я не святой и не железный. Мог бы и потерпеть, но крикнул "сильнее!" - только ради смеха.. Этим больше не возможно было управлять и я бросил пытаться. Через три дня пришла она и попросила остаться с ней еще на день. Утром, только расцвело, всем им стало плохо, их рвало, но самое противное, то что вокруг были стены. Бетон, серость, прогнившие оконные рамы, мутное стекло, стон водопроводжных труб и засохшая блевотня. Сколько засохшей бливотни на самом-то деле пришлось перевидать! И ладно где-нибудь в живом месте, среди зелени, цветов и корней. Ан нет, асфальт, бетон, паркет и битум... битое стекло в перемешку с кровью и окурками, пепел, моча, клочья фальги и приплавленный пластик. Точка.
За четыре часа можно было пересечь этот город по диагонали, с севера на юг. Мы живем на юге. МЫ живем в утренних газетах, написанных заново: наивно и по-детски. И может стоит пройти весь этот путь до конца. Чтобы понять что детство начинается с широко раскрытых беспомощных глаз, таких широких и нежных, как две порхающих бабочки. И потом толчок - бум! Удар о реальность, врезаемся в рамки нашего существования - назревает внутренний протест, бунт - это юность, плескает на нас гормонами, чтобы ты четыре раза переступил через себя, а пятый не смог - это комплексы, борьба и поиски... А вызреет ли что из того? Откажется, отречется от ненависти и против всех, уйдет в сумерки жить спокойно. Молодость.
Нет, пожалуй, молодость - это осень, пора последних теплых деньков и легкая кофта, накинутая на плечи, говорит о пропитывающих октябрьскую темноту, холодах. Кофта сплелась в голове, как опухоль-паутинка, признак ранней зрелости. И можно отдыхать просто глядя на сосны и небо.
Это ты опять, октябрь. Я жду тебя.

Tags:

Флирт

Твоё оружие - уголки света темной ночью. Ты даришь им своё второе имя - возможность. Чем больше рана, тем больше распускаются лепестки, желающие владеть тобой, женщина. И осьминог, ползущий по самому дну океана, коим являешься ты - это я. Распластавшись брюхом, он стремится охватить тебя щупальцами, я же пытаюсь не сопротивлятся, когда ты проникаешь в меня. Зримо и не зримо. И я заглатываю наживку как каплю уксуса.

Возможно, ты ночь, отсюда напоминание о тебе днём, делает его твоим продолжением, обманчивым и временным. Ночь в твоих глазах, и самое жуткое время - попасть туда, отразиться в них, обладая тобой, увидеть пророчество. Обладая возможностью, быть чем-то для тебя, но только сейчас. А близость делает дерзкими мои надежды, не имеющие, впрочем, продолжения. Что скрывается за нашим счастьем, расположенным между принесенными в жертву телами, лежащими вместе и фразой, говорящей о том, что это было в последний раз?
  Легкость. Мир наполнен противоречиями. Хотя, они, суть, лишь иллюзия. Эти фразы легкие, скользят по ушам как масло. Как и все, что я часто говорю, но без нажима, когда поток слов просто течет, не трогая наших житейских дел.
 Или можно облегчить очень тяжелые фразы, но так, что испытвающий нужду услышать совет точно его услышит. Я умею это, поскольку со мной советуются - в меня смотрят, чтобы разглядеть что кому нужно, как в духовный монолит, их каменный исус, якорь для установления порядка.
 Зрительно мы делаем снимки других, фиксируем неподвижные точки, слова и события, чтобы начинать своё движение. Поскольку смысл его теряется в антикаменности. В бесформенном желе, коим представляется на самом деле всё внутри нас.
 Поэтому тезис и антитезис равны. Дыхание всего лишь мысль, и все вы - мысли, и я возможно, всего лишь мысль. И нет ничего важнее, поскольку ни один снимок не удержит нас от изменений. Мысли сплетаются в вектора, выделяя что-то и рождая индивидуальность.
 Мысли постоянно сверяют себя с другими, расползаются, разрываются. Наружу изрыгается кипящий излишек, либо реакция на события - обсосаный, обглоданый и снова слепленный фрагмент (то что называют интерпретация) увиденного.
 С виду меня наполняет легкость, мои фразы обращены к некоторым своей глубиной и опьянают их безмятежностью.Но противоречия разрывают меня, лишая основания, базы, вектора, а вернее, находя сотни других оснований. И это прекрасно, свет, счастье - всё интуитивно.
 Мечтатель жесток в своей доброте, убийца мечтаний - это тоже я. Отрицая сам принцип веры,чтобы ослепленные заблуждениями прозрели, не знаю, что же объединит их, если не идея? 
Любая идея уводит нас от реальности, в которой, правда, нельзя отвечать на вопросы, не упираясь в идею самой реальности. Идеи существуют лишь в том случае, если есть сама идея жизни, без жизни. Как высшее сознание.
  Если же идея жизни - и есть жизнь - то путь к нему открывается  в нас, и можно наблюдать солнце и пропускать через себя музыку, столь же противоречиво трогательную.
 Ведь разрываюсь не я, а сотни отражений в пустом зеркале.
Ом Мане Падме Хом.

Ghost of doomed to go further...

 Весной 11-го года я понял что все мы куда-то уходим, уходим одновременно, но никто не знает куда. И там нас, наверное, никто не ждет. Быть может, было бы лучше остаться здесь и оборачиваясь, обнять воспоминания. Но такой расклад равносилен самоубийству, потому что та сокращенная версия воспоминаий, что отброшена на задний план, как высохшие следы грязи, по сравнению со свежими, сегодня уже отягощена собственными последствиями и без них выглядит ограничено.
Нам нельзя опомниться. И нам нет нужды извиняться.
И дело не в том, что наша жизнь трудна или легка, просто в ней нет места нам самим. Окажись в этой жизни кто-то, кому необходимо было бы наше внимание - он получил бы его больше, чем мы сами себе способны дать.
Мы любим себя, балуем себя, но самокопание нас изнуряет и пугает. Сейчас много пишут об одиночестве, о неспособности его выдержать и вместе с тем, о его неотвратимости. Этот атребут современности питает наши страхи и фобии, делает нас убежденными борцами за нелепые идеи, вырощенные из внутренней пустоты и ограниченности, делает нас копиями более сильных личностей, отраженных в нас, но так и не ставших нами.
Поэтому мы все уходим, отрываемся от земли - мы знаем больше, но о чем-то далеком, а не о близком. Когда я бреду во сне по выдуманному берегу, мне кажется что он настоящий, тоесть я хочу этого, управляю этим. Если во сне происхоит что-то страшное - я не боюсь этого, потому что знаю - это сон, но иногда реальность так легка, что я боюсь оказаться во сне.
Мы все великие выдумщики, разочаровавшиеся в реальности, также как и те, кто говорил об этом до нас, но мы не так уж одиноки когда шуршим все вместе как муравьи - ищем свой путь, не сдаемся. И вместе уходим, выползаем на новый уровень обреченности, оставняя глубоко в глазницах черные дыры разочарования, которые видны сквозь зрачки. Я называю их признаками беспредметной скуки или, если вам так удобней - призраками беспредельной тоски.