?

Log in

Previous Entry | Next Entry

Челядь. Ч1. Гл.1

Что может вызвать такой истеричный смех, быть может, бесконечный секс? Где в это время находится ваша протестантская этика, или любая другая этика, удерживающая в узде всё что без причины материализуется. На фоне горного пейзажа, в лучах, закатывающих поезд и солнце за горизонт звучит этот вопль. И я тарахтел вместе с этим всем звучанием от богемной жизни куда-то вниз земли, куда стекают реки и куда мы слились липкие и потные в панамах, обложенные вещами как черепахи.
Пот пах, пах прел, жизнь становилась лучше, потому что жить становилось труднее. Угол между моей полкой и полкой напротив менялся, то прижимая нас, то растягивая купе, как меха баяна и дробя пустоту пространства между двумя укуренными бродягами. Блаженные люди мечтали поговорить с нами, предлагая чай, но так пристально я еще никогда ничему не улыбался, как этой чашке чая в душном вагоне и ересь всех разговоров, их синтетика, растворялись в ней не доходя до ушей. Вокруг все скрипели о неважном, пытаясь выловить все эти темы, где нет личного и Балу, Скат и Пьер поочередно вовлекались в игру, а я даже не пытался. Мой ум разнуздался и слушал казачьи песни спетые кода-то Росенваумом, по внутреннему радио и как-будто созданные для него: в этот момент он именно делал паузу, чтобы не перекрикивать стук колёс, поправляя папаху, глотал чай в кабине у машиниста и пел дальше. От его гнилых зубов прямо в мозг шел неприятный аромат и больше я не буду придерживаться этой линии, а вспомню лучше масала-чай и весёлых индейцев, поющих махамантру, всё там же, куда мы в итоге слились, закатив на перон железную гриву поезда-133N.
И вот верняк, изначально нас прессануло дневное пекло, и из всех решений, самые абсурдные казались лучшими. Поэтому в слезах и в смехе мы обращались к людям, жаждущим духовных демонстраций и карнавальных шествий, в чем творческий путь виделся им наиболее выразительно. Они принимали практику веры и верили в успех своей практики по расписанию, как в трехразовое питание, измеряя затем свои животы, ступали восвояси на берега клеточно-офисной жизни.
Этот поток, неиссекая проносился мимо нас и сквозь, задувал в эпицентр и сбрасывал куда-то к краю, где отрадные знаменосцы латали свои стяги и делились не распроданными ништяками.
Но там звучала музыка, так подражая шаманским ритмам, что хотелось верить, будто фаер-шоу творят огнедышащие бесы и лотосы цветут в росах у ног просветлённых, и крымский вечер всё-таки примет нас переждать кали-югу, а не обернется ментовским шмоном во время трансового сета. Поэтому Балу, Пьер и я пропускали другие шансы, оставаясь в декорациях Сказки, цепляясь за обветшалые идеи и людей, часть из которых даже не пыталась скрывать, что всеръез высчитывает звезды, чтобы стать однажды под своей счастливой.
Изначально потеть никто не собирался, но наша группа практикующих свалила еще в самую рань, так что наше передвижение к месту стоянки стало делом рук самих утопающих. Замеченные мною Добер и Жанна тоже рассеялись в толпе. Жанну я знал давно, целых два с половиной месяца назад, при схожих обстоятельствах она отлично справлялась со стряпней и улавливала всё резко и точно, на уровне каких-то чувственных, южных вибраций, грубых и тонких одновременно. Но воспринимать её можно только в тандеме с Балу и всем благостным содружеством. Они безусловно, считались туземцами, землекопами нового счастья на этом полуострове. К примеру, Добер брил головы и бороды в городке неподалеку, напевал мантры, крутясь вокруг отороченного сукном клиента как рыжеволосый друид в шароварах, снятых со сказочного звездочета. Брадобреем он был славным, хотя на Сказке держал антикварную лавку и чайную, куда часто вламывались пообедать наши "эН-эМовцы", опухшие от марсианского зноя:
"Зайди к нему, принять отвар быстрей, побрей виски и стань добрей приняв отравы сей, на виски карму обменяй, в хенгдрам его играй, где поворот Большой тропы, в вигваме Доброты."
Среди прочих, были здесь быстро окопавшиеся туземные приживалы, с корнями из Большой Земли, нашедшие здесь свой нехитрый промысел, как тренер Балу, ныряющий с аквалангом под скалы или скользящий по склонам гор, как Андрей Лю, чайный и травяной мастер, как Татья-Намасте с поющими чашами и пень знает кто еще, тусующий вокруг культовой личности шамана Оржика, продавая респектующим амулеты и бубны...


Лагерь НМ не стоял, а буквально скользил по равнине, объединяющей дюжину холмов и кустиков разбросанных по побережью, как выразился Саня-Шабат, сам себя восхваляя за точность, на высоте 300 метров над морем. Лагерь висел на склоне холма, соскальзывая с него краями, так что повесится рядом еще одному шатру было невозможно. Нужно было как-то вписаться в пейзаж, и мы вписались, вернее скатившийся откуда-то сверху Саня, спрутом огибающий окраины лагерей, и знающий об этих самых лагерях, видимо не понаслышке, оформил нам местечко под сенью дубов прямо на вилке въездной дороги, что "непременно сулило барыши, в натуре!" и избавляло остальных корешей от наших претензий на землю в лагере. Полянка наша была "занята ваще-то, но для тех кто не в теме" поэтому Саня добросовестно набросал схему отчуждения частной собственности в нашу сторону под лозунгом "морознемся, чуть сдвинемся, а потом назад" по степному праву, как в свое время делали вандалы и гунны отжимая у Рима провинции. Разумеется, стратегия и тактика римских полководцев была усвоена Шабатом не на институтской скамье, а непосредственно на передовой. Он сочетал в себе невозможное - грубое, страшное и "братан, нет моей душе спокойствия, пока я вижу страдание" и "они, в натуре, духовно нищие люди" как буддист, стоящий у братвы в авторитете, вещал нам разное, переключаясь с духовных высот на самый житейский низ легко аж до стрёма. Чеканил речи в собственном стиле, изнуряя нашу логику и чувство юмора. Саня задал первому суетливому дню особенное настроение, не самое позитивное, но уникальное.

Это своя биржа, на которой тоже есть котировки, индексы, где под песнь экспертов с бубнами у большого пламени суетится стая.